Юрий Ильинов предлагает Вам запомнить сайт «Славянская доктрина»
Вы хотите запомнить сайт «Славянская доктрина»?
Да Нет
×
Прогноз погоды

светское общение

Уильям Сомерсет Моэм. Бремя страстей человеческих. стр.94

развернуть

Уильям Сомерсет Моэм. Бремя страстей человеческих. стр.94

94

Филип попросил сделать ему операцию доктора Джекобса – помощника главного хирурга, у которого он проходил практику. Джекобс охотно согласился: его как раз интересовало запущенное искривление стопы, он собирал материал для диссертации. Хирург предупредил Филипа, что нога его не станет нормальной, но можно рассчитывать на значительное улучшение; Филип не избавится от хромоты, но будет носить менее уродливый ботинок. Филип вспомнил, как когда-то молился Богу, который может сдвинуть горы ради того, кто имеет веру, и горько усмехнулся.

– Я не жду чуда, – сказал он.

– Вы умно поступаете, что даёте мне возможность рискнуть. Сильная хромота помешала бы вашей врачебной практике. У обывателя много всяких причуд, ему не нравится, если у врача что-нибудь не в порядке.

Филипу отвели «маленькую палату» – это была комнатка на лестничной площадке, примыкавшая к общей палате, – её оставляли для особых случаев. Он пролежал там месяц: хирург не разрешил ему выписаться, пока он не начал ходить. Филип очень хорошо перенёс операцию и провёл время не без приятности. Его навещали Лоусон и Ательни, а как-то раз миссис Ательни привела двух своих детей; время от времени забегали поболтать знакомые студенты; два раза в неделю заходила Милдред. Все были к нему очень предупредительны, и Филип, которого всегда удивляло малейшее внимание к нему, был растроган. Он наслаждался полной беззаботностью своего существования: здесь ему нечего было тревожиться о будущем – хватит ли ему денег и выдержит ли он выпускные экзамены; он мог читать, сколько душе угодно. Последнее время ему мало приходилось читать – мешала Милдред: стоило ему сесть за книгу, как она отпускала какое-нибудь бессмысленное замечание и не успокаивалась до тех пор, пока не получала ответа, и всякий раз, как он, устроившись поудобнее, углублялся в чтение, она непременно просила его сделать что-нибудь по дому и совала ему то бутылку, которую не могла откупорить, то молоток, чтобы вбить гвоздь.

Они условились поехать в Брайтон в августе. Филип хотел снять комнаты, но Милдред заявила, что ей тогда придётся хозяйничать, а отдохнет она только в том случае, если они поселятся в пансионе.

– И так каждый день приходится готовить обед. Как мне это осточертело! Я хочу хоть на время избавиться от кухни.

Филип согласился. Милдред случайно знала один пансион в Кемптауне, где, по её словам, брали не больше двадцати пяти шиллингов в неделю с человека. Филип договорился с ней, что она туда напишет и попросит оставить им комнаты, но, вернувшись домой из больницы, выяснил, что она ничего не сделала. Он рассердился.

– Неужели ты так была занята? – спросил он.

– Не могу же я обо всем помнить. Разве я виновата, что забыла?

Филипу не терпелось поскорее попасть на море, и он не захотел затевать переписку.

– Мы оставим багаж на вокзале, – сказал он, – и отправимся в пансион; если у них будут свободные комнаты, мы пошлём за вещами швейцара.

– Как тебе угодно! – сухо сказала Милдред.

Она терпеть не могла упреков. Обиженно замкнувшись в высокомерном молчании, она безучастно смотрела, как Филип готовится к отъезду. От августовского солнца в тесной квартирке было жарко, улица дышала в раскрытое окно зловонным зноем. Лежа в тесной больничной палате, в четырёх стенах, выкрашенных красной клеевой краской, Филип истомился по свежему воздуху и по морской волне, бьющей в грудь пловца. Он чувствовал, что сойдёт с ума, если ему придется провести в Лондоне хотя бы одну ночь.

Милдред снова пришла в хорошее расположение духа, когда увидела улицы Брайтона и толпы отдыхающих; по дороге в пансион оба они были в отличном настроении. Филип поглаживал щечки ребенка.

– Мы покрасим их совсем в другой цвет, дайте только срок, – говорил он, улыбаясь.

Подъехав к пансиону, они отпустили извозчика. Дверь открыла неряшливая горничная; когда Филип спросил, есть ли свободные комнаты, она ответила, что узнает, и позвала хозяйку. Сверху деловито спустилась толстая пожилая женщина; она оглядела их испытующим оком, как положено людям её профессии, и спросила, что им угодно.

– Нам нужны две небольшие комнаты, а если у вас найдется детская кроватка, поставьте её в одну из них.

– К сожалению, у меня нет двух комнат. Есть большая комната на двоих, и я могла бы поставить туда ещё кроватку.

– Это нам, пожалуй, не подойдет, – сказал Филип.

– На той неделе я смогу дать вам ещё одну комнату. В Брайтоне сейчас полно, и приходится мириться с неудобствами.

– Филип, если это только на несколько дней, может, мы обойдёмся? – вставила Милдред.

– Нас больше устроили бы две комнаты. Вы не могли бы порекомендовать другой пансион?

– Конечно, но не думаю, что у них дело обстоит лучше.

– Дайте мне всё-таки адрес.

Пансион, который порекомендовала толстуха, находился на соседней улице, и они пошли туда пешком. Филип ходил уже неплохо, хотя был ещё слаб и ему приходилось опираться на палку. Милдред несла ребёнка. Часть пути они прошли молча, но вдруг он заметил, что Милдред плачет. Это его разозлило, и он решил не обращать на неё внимания, но она не дала ему этой возможности.

– Одолжи мне платок. Я не могу достать свой из-за ребёнка, – произнесла она, отвернув лицо и всхлипывая.

Не говоря ни слова, он протянул ей носовой платок. Она вытерла глаза и, так как он молчал, продолжала:

– Можно подумать, что я заразная!

– Пожалуйста, не устраивай сцен на улице.

– Это выглядит так странно, когда настаивают на отдельных комнатах. Что они о нас подумают?

– Если бы они больше о нас знали, они, вероятно, поражались бы нашей добродетели.

Она искоса на него поглядела.

– А ты не проговоришься, что мы не женаты? – поспешно спросила она.

– Нет.

– Отчего же ты не хочешь жить со мной в одной комнате, как будто мы женаты?

– Милая, мне трудно тебе объяснить. Я не хочу тебя обижать, но я просто не могу. Возможно, это глупо, бессмысленно, но это сильнее меня. Я так тебя любил, что теперь… – Он прервал себя. – Ей-Богу же, тут ничего не поделаешь.

– Нечего сказать, здорово ты меня любил!

Пансион, куда их направили, содержала суетливая старая дева с хитрыми глазами и болтливым языком. Да, они могут получить одну большую комнату на двоих (тогда им придется платить двадцать пять шиллингов в неделю с каждого и еще пять шиллингов за ребенка) или же две небольшие комнаты, что будет стоить на целый фунт дороже.

– За лишнюю комнату приходится брать много больше, – извиняющимся тоном пояснила женщина, – ведь в крайнем случае я могу поставить вторую кровать и в комнату для одного.

– Ничего, это нас не разорит. Как ты думаешь, Милдред?

– Ну что ж, пожалуй. Мне-то уж всё равно! – откликнулась она.

Рассмеявшись, он кое-как замял разговор. Хозяйка пансиона послала за их вещами, а они сели отдохнуть. У Филипа ныла нога, он рад был положить её на стул.

– Надеюсь, ты не возражаешь, что я сижу с тобой в одной комнате? – вызывающе начала Милдред.

– Не будем ссориться, – мягко попросил он.

– Видно, ты очень богат, что можешь сорить деньгами.

– Не сердись. Уверяю тебя, только так мы и сможем жить вместе.

– Да, ты меня презираешь, в этом всё дело.

– Что ты, какая ерунда. С чего бы я стал тебя презирать?

– Всё у нас не так, как у людей.

– Почему? Разве ты меня любишь?

– Я? За кого ты меня принимаешь?

– Ты ведь не очень-то темпераментная женщина, верно?

– Это меня унижает, – сердито сказала она.

– На твоём месте я не стал бы считать себя униженным.

В пансионе жило человек десять. Ели они в узкой тёмной комнате за длинным столом, во главе которого сидела хозяйка, раскладывавшая порции. Кормили плохо. Хозяйка утверждала, что у неё французская кухня, – на самом деле её невкусно приготовленные соусы должны были скрывать скверное качество продуктов; дешёвая камбала выдавалась за дорогую, а мороженая баранина – за ягнёнка. Кухня была маленькая, неудобная, к столу все подавалось едва тёплым. В пансионе жила скучная, претенциозная публика: пожилые дамы с незамужними великовозрастными дочками; смешные, сюсюкающие старые холостяки; малокровные конторщики средних лет со своими женами, любившие поговорить о дочках, сделавших выгодную партию, и сыновьях, занимавших отличные должности в колониях. За столом обсуждался последний роман мисс Корелли; некоторые предпочитали картины лорда Лейтона полотнам мистера Альма-Тадемы, другие – полотна мистера Альма-Тадемы – картинам лорда Лейтона. Вскоре Милдред поведала дамам о своём романтическом браке с Филипом, и он стал предметом всеобщего внимания: еще бы, ведь его знатная семья отреклась от него и оставила без гроша за то, что он женился, не кончив института; а отец Милдред, владевший крупным поместьем где-то в Девоншире, невзлюбил Филипа и ничем не хотел им помочь. Вот почему им приходится жить в дешевом пансионе и обходиться без няни для ребёнка; но им просто необходимы две комнаты – оба они привыкли к комфорту и не терпят тесноты. Другие обитатели пансиона тоже приводили всяческие объяснения своего пребывания здесь: один из холостяков всегда проводил отпуск в «Метрополе», но он любит веселую компанию, а ее не найдёшь в шикарных отелях; пожилая дама с великовозрастной дочкой как раз в это время ремонтировала свой прекрасный лондонский особняк и сказала дочке: «Гвенни, милочка, этим летом мы не можем позволить себе больших расходов», – поэтому им пришлось приехать сюда, хотя это совсем не то, к чему они привыкли. Милдред чувствовала, что попала в избранное общество, а она ненавидела грубое простонародье. Ей нравилось, чтобы джентльмены были джентльменами в полном смысле этого слова.

«Если имеешь дело с джентльменами и леди, – говорила она, – я люблю, чтобы это были настоящие джентльмены и леди».

Это замечание показалось Филипу несколько загадочным, но, когда он услышал, как она повторяет его разным лицам, встречая при этом горячее сочувствие, он пришёл к заключению, что оно было непонятно ему одному. Впервые Филип и Милдред проводили все время вдвоём. В Лондоне он не видел её целыми днями, а когда приходил домой, их развлекали разговоры о домашних делах, о ребёнке, о соседях, пока он не принимался за свои книги. Теперь он бывал с ней весь день. После завтрака они спускались на пляж; утро проходило незаметно – они купались и прогуливались по берегу. Вечер, который они просиживали на набережной, уложив ребёнка спать, тоже был сносен – можно было слушать музыку и разглядывать непрерывный поток людей (Филип забавлялся, строя разные догадки о прохожих и сочиняя о них маленькие новеллы, – он научился отвечать Милдред, не слушая ее, так что мысли его могли течь свободно). Но послеобеденное время тянулось долго и скучно. Они сидели на пляже. Милдред повторяла, что надо попользоваться вовсю «Доктором Брайтоном»; Филип не мог читать, так как она беспрестанно о чем-нибудь разглагольствовала. Если он не обращал на неё внимания, она негодовала:

– Ах, брось ты эту дурацкую книгу! Тебе вредно всё время читать. Забиваешь себе голову всякой чепухой, скоро совсем обалдеешь!

– Ерунда! – отвечал он.

– И потом, это с твоей стороны невежливо.

Выяснилось, что с ней трудно разговаривать. Она не умела сосредоточиться даже на том, что говорит сама: если пробегала собака или проходил человек в пестрой куртке, она не могла удержаться от замечания и сразу забывала, что хотела сказать раньше. У неё была плохая память на имена, и это её раздражало: она часто останавливалась посреди разговора и начинала ломать себе голову, вспоминая какое-нибудь имя. Иногда это ей так и не удавалось, зато оно приходило ей на память потом, когда Филип говорил уже о чём-то другом, тогда она прерывала его возгласом:

– Коллинз, вот как его звали! Я же знала, что в конце концов припомню. Коллинз – совсем из головы вон. Помнишь, я забыла имя того человека?

Это выводило его из себя – значит, она его не слушает! Однако, когда он молчал, она упрекала его в том, что он невежа; мозг у неё был совершенно лишён способности отвлечённо мыслить, и стоило Филипу поддаться своей страсти к обобщениям, как она, не стесняясь, показывала, что скучает. Она часто видела сны, и на них у неё была хорошая память: сны она рассказывала ежедневно со всеми подробностями.

Однажды утром Филип получил длинное письмо от Торпа Ательни. Тот проводил отпуск на свой романтический лад, в котором, как всегда, было немало здравого смысла. Вот уже десять лет он проделывал одно и то же. Он увозил семью на хмельник в Кенте, поблизости от деревни, где родилась миссис Ательни, и там все они три недели собирали хмель. Это позволяло им побыть на свежем воздухе и одновременно – к великому удовольствию миссис Ательни – немножко подработать; к тому же они обновляли узы, связывавшие их с матерью-землёй, на что особенно напирал сам мистер Ательни. Жизнь на лоне природы придавала им новые силы; по словам Ательни, они словно прикасались к животворному источнику, который возвращал им молодость, крепость мышц и душевный покой; Филипу не раз приходилось слышать, как он произносил по этому поводу самые фантастические и витиеватые речи. Теперь Ательни приглашал его приехать к ним на денёк; у него родились новые идеи, как относительно Шекспира, так и о возможности исполнять серьёзную музыку на стеклянных стаканчиках, и он хочет поделиться ими с другом, а дети без конца требуют, чтобы им подали дядю Филипа. Филип перечитал это письмо после обеда, сидя на пляже возле Милдред. Он вспомнил миссис Ательни – веселую мать многочисленного семейства, ее радушное гостеприимство и неизменно хорошее настроение; не по годам серьезную Салли, ее забавную материнскую манеру и авторитетный тон, ее длинные светлые косы и высокий лоб; наконец, всю ватагу веселых, шумных, здоровых и красивых ребятишек. Ему отчаянно захотелось к ним. Они обладали одним качеством, которого он раньше не замечал в людях, – добротой. До сих пор ему это не приходило в голову, но его, по-видимому, привлекала к ним их душевность и доброта. Теоретически он в неё не верил: если мораль была всего-навсего житейской необходимостью, добро и зло теряли всякий смысл. Но, хотя Филипу и хотелось быть последовательным, тут он столкнулся с безыскусственной добротой, простой и естественной, и он находил её прекрасной. Погружённый в раздумье, он медленно разорвал письмо на мелкие клочки; он не знал, как ему поехать без Милдред, а ехать с ней он не хотел.

Стояла отчаянная жара, небо было безоблачно, и они нашли прибежище в тенистом уголке. Ребёнок сосредоточенно играл камешками на пляже: он то и дело подползал к Филипу, протягивал ему камешек, потом снова отнимал и осторожно клал на место. Девочка была поглощена своей загадочной и сложной игрой, понятной лишь ей одной. Милдред спала. Она лежала, закинув голову, приоткрыв рот и вытянув ноги; из-под нижней юбки некрасиво торчали ботинки. Филип бессознательно скользнул по ней взглядом, потом стал пристально всматриваться. Он вспоминал, как страстно её любил, и удивлялся, что сейчас совершенно к ней равнодушен. Мысль о такой перемене причиняла ему тупую боль. Стало быть, все его страдания были напрасны. Нечаянное прикосновение её руки наполняло его восторгом; он жаждал проникнуть к ней в душу, чтобы разделить с ней все помыслы и чувства; он страдал, когда какое-нибудь её слово показывало, как далеки они друг от друга; его приводила в бешенство непреодолимая стена, отделявшая одну человеческую личность от другой. Ему казалось трагичным, что прежде он её так безумно любил, а теперь разлюбил совсем. Иногда он её просто ненавидел. Она ничему не могла научиться, и уроки жизни прошли для неё даром. Она сохранила все свои скверные привычки. Филипа глубоко возмущало её наглое обращение с прислугой в пансионе, работавшей не покладая рук.

Он стал обдумывать свои планы на будущее. К концу четвёртого года обучения он сдаст экзамены по акушерству, а еще через год получит диплом. Быть может, ему удастся поехать тогда в Испанию. Он хотел увидеть картины, которые знал только по фотографиям; в глубине души он верил, что Эль Греко владеет тайной, имеющей особое для него значение; ему казалось, что, попав в Толедо, он разгадает эту тайну. Потребности у него были скромные, и на сотню фунтов он сможет прожить в Испании добрых полгода; если Макалистер подбросит ему ещё одно выгодное дельце, такой расход будет ему по силам. У него потеплело в груди при мысли о прекрасных старинных городах и ржавых равнинах Кастилии. Он был убеждён, что жизнь способна дать ему больше, чем даёт сейчас, и верил, что в Испании она будет полнее. Возможно, что в одном из этих старинных городов ему удастся заняться практикой – проездом или постоянно там живёт немало иностранцев, и, пожалуй, он обеспечит себе кое-какой заработок. Но все это ещё далеко; сперва он должен поработать в больнице – это даёт опыт и облегчает потом получение места. Ему хотелось поступить судовым врачом на один из больших грузовых пароходов, которые не слишком торопятся и дают человеку возможность повидать кое-что в портах, куда они заходят. Он мечтал побывать в Азии: воображение рисовало ему заманчивые картины Бангкока, Шанхая, прибрежных городов Японии; он видел пальмы и раскаленную солнцем синь, темнокожих людей и пагоды; ароматы Востока дурманили его. Сердце билось от страстного желания изведать красоту и чудеса далёких стран.

Милдред проснулась.

– Кажется, я задремала, – сказала она. – Ах ты, гадкая девчонка, что ты натворила! Вчера только надела на нее чистое платьице, а посмотри-ка, во что она его превратила, Филип.


Источник →

Ключевые слова: Нелли
Опубликовано 14.03.2018 в 21:35
Статистика 1
Показы: 1 Охват: 0 Прочтений: 0

Комментарии

Показать предыдущие комментарии (показано %s из %s)
Показать новые комментарии