Юрий Ильинов предлагает Вам запомнить сайт «Славянская доктрина»
Вы хотите запомнить сайт «Славянская доктрина»?
Да Нет
×
Прогноз погоды

светское общение

Каталина №34

развернуть

Каталина №34

34

Получив письмо Каталины, Доминго, всегда лёгкий на подъём, нанял лошадь, положил в перемётные сумы еду и пару чистых рубашек и покинул Кастель Родригес. В Сеговии его ждала радостная встреча с племянницей, её мужем и двумя детьми. Каталина, ей уже исполнилось девятнадцать, стала еще прекраснее. Успех, семейное счастье и материнство придали ей уверенность в себе. Её лицо потеряло детскую округлость, но приобрело совершенство линий. Фигура оставалась такой же стройной, а походка — волнующе грациозной. Она превратилась в женщину, пусть очень молодую, но женщину с твёрдым характером, решительную и сознающую свою красоту.

— Ты просто очаровательна, моя милая, — улыбнулся Доминго. — И чем ты зарабатываешь на жизнь?

— Мы ещё успеем поговорить об этом, — ответила Каталина. — Сначала скажи, как поживает моя матушка, что произошло в Кастель Родригесе после нашего отъезда и как там донья Беатрис?

— Не все сразу, дитя, — проворчал Доминго. — Не забывай, что я проехал долгий путь и умираю от жажды.

— Сбегай к Родриго, дорогой, и принеси бутылку вина. — Каталина достала кошелёк и протянула Диего несколько монет.

— Я вернусь через минуту, — ответил тот и выскочил за дверь.

— Вижу, что хозяйство ведёшь ты, — усмехнулся Доминго.

— Мне потребовалось не так уж много времени, чтобы понять, что мужчине нельзя доверять деньги. Если у него их нет, он не попадает ни в какую переделку, — она рассмеялась. — А теперь отвечай на мои вопросы.

— Твоя мать в полном здравии и шлёт тебе наилучшие пожелания. Её набожность служит всем примером. Такая любовь к Богу в немалой степени вызвана тем, что аббатиса назначила Марии пенсию и теперь ей не надо больше работать.

Каталина вновь рассмеялась. И так искренен и мелодичен был её смех, что Доминго не мог не сравнить его с журчанием горного ручейка.

— Ты не представляешь, какой шум поднялся в Кастель Родригесе, когда стало известно, что вы исчезли, — продолжал Доминго. — Дитя моё, никто не сказал о тебе доброго слова, и твоя мать была в отчаянии. Потом, правда, пришла монахиня, донья Анна, и успокоила её, сказав, что аббатиса поможет ей и утешит в горе. Десять дней горожане не могли говорить ни о чём другом. Монахини ужасались, что за всё хорошее, сделанное тебе аббатисой, ты отплатила такой чёрной неблагодарностью. Представители городской знати пришли в монастырь, чтобы выразить своё сочувствие, но аббатиса отказалась их принять, сославшись на то, что слишком расстроена. Она, однако, виделась с доном Мануэлем. О чём они говорили, осталось неизвестным, но монахини слышали злые выкрики, доносившиеся из молельни аббатисы. Вскоре дон Мануэль уехал из города. Я бы написал тебе обо всем, но ты не сообщила мне своего адреса.

— Я не могла этого сделать. Видишь ли, мы постоянно переезжали с места на место, и я не знаю, куда мы отправляемся, до дня отъезда.

— Что заставляет тебя вести такой образ жизни?

— Ты ещё не догадался? Вспомни, как часто ты рассказывал мне о днях странствий по Испании, под жарким летним солнцем и в пронизывающий зимний холод?

— О, боже, неужели вы стали бродячими актёрами?

— Мой бедный дядя, я — ведущая актриса в знаменитой труппе Алонсо Фуэнтеса, а Диего поёт и танцует во всех пьесах, хотя Алонсо и недооценивает его актёрские возможности.

— Почему ты не сказала мне об этом раньше? — вскричал Доминго. — Я бы привез с собой дюжину пьес.

В этот момент вошёл Диего с бутылкой вина. Пока Доминго утолял жажду, Каталина рассказала, как они стали актёрами.

— И по мнению всех и каждого, — закончила она, — в настоящее время я — лучшая актриса Испании. Диего, душа моя, я права?

— Если кто-то будет это отрицать, я перережу ему глотку.

— И многие полагают, что в провинции я могу погубить свой талант.

— Я и говорю ей, что наше место в Мадриде, — воскликнул Диего. — Алонсо завидует мне и не даёт выигрышных ролей.

Как видно из вышесказанного, наши герои не страдали от ложной скромности, которая, как известно, является ядом для актёров. Они посвятили Доминго в свои планы, но тот, будучи человеком осторожным, сказал, что не сможет дать совета, не увидев их на сцене.

— Приходи завтра на репетицию, — предложила Каталина. — Я играю Марию Магдалину в новой пьесе Алонсо.

— Ты довольна ролью?

Она пожала плечами.

— Не совсем. Меня не устраивает завершающая часть пьесы. В трёх последних картинах я не появляюсь совсем. Я сказала Алонсо, что, раз уж пьеса обо мне, я должна постоянно находиться на сцене, но он заявил, что не может отходить от святого писания. Беда в том, что у него нет воображения.

Диего отвел Доминго в таверну, где коротали вечера Алонсо Фуэнтес и многие актёры их труппы, и представил его не только как дядю Каталины, но и бывшего актёра и нынешнего драматурга. Алонсо вежливо пригласил Доминго к столу, и тот весь вечер развлекал компанию воспоминаниями о своих актёрских днях. На следующий день Алонсо разрешил ему прийти на репетицию. Его потрясла естественность игры Каталины, красноречивость её жестов, грациозность движений. Алонсо оказался хорошим учителем. За три года Каталина овладела всеми тайнами актёрского искусства. А сочетание врождённого таланта и приобретённых навыков с необыкновенной красотой Каталины ещё больше усиливало впечатление. После репетиции Доминго расцеловал её в обе щёки.

— Дорогая, ты действительно прекрасная актриса.

Каталина обняла старика.

— О, дядя, дядя, кто бы мог подумать, что люди будут рваться на представления с моим участием. И ты видел меня лишь на репетиции. Перед зрителями я буду играть ещё лучше. Диего получил маленькую роль Иоанна, любимого апостола Христа. Кроме приятной внешности, Доминго не заметил в нём ничего особенного. При первой возможности он спросил Алонсо, что тот думает о возможностях юноши.

— Он — симпатичный парень, но никогда не будет актёром, — ответил Алонсо. — Я даю ему роли, чтобы не огорчать Лину. И зачем только актрисы выходят замуж за актёров! Как это усложняет мою жизнь.

Тем не менее после репетиции Доминго посоветовал Каталине и Диего отбросить все страхи и ехать в Мадрид. За двадцать четыре часа, проведённых с ними, он понял, что здравый смысл, присущий Каталине, не позволит ей поставить под угрозу успех новой труппы, и Диего не станет ведущим актёром и в Мадриде. Доминго чувствовал, что так или иначе она найдёт компромиссное решение, устраивающее их обоих. Направляясь в Сеговию, Доминго надеялся повидаться со старым другом, Бласко де Валеро. Несколько следующих дней, пока Каталина и Диего репетировали пьесу, он бродил по городу и, умея легко сходиться с людьми, познакомился со многими горожанами. Он выяснил, что в большинстве население боготворит своего епископа. Его набожность и аскетизм производили на всех огромное впечатление. Известие о чудесах в Кастель Родригесе достигло Сеговии и усилило восхищение горожан этим святым человеком. Впрочем, Доминго узнал, что епископу пришлось столкнуться с враждебностью священнослужителей. По приезде в Сеговию того потрясла распущенность их нравов и пренебрежение, с которым многие из них относились к религиозным обязанностям. Он повёл решительную борьбу с нарушителями священных обетов. Тех, кто упорствовал, епископ карал без жалости, как и в Валенсии, не взирая на лица. Священнослужители, за редким исключением, сопротивлялись ему, как могли. Одни открыто выступали против епископа, другие втихую саботировали его указания. В нескольких случаях дело чуть не дошло до рукоприкладства и потребовало вмешательства городских властей. Не мир принес епископ в Сеговию, но меч. Доминго прибыл в город в начале страстной недели, и, зная, что религиозные обязанности не позволят дону Бласко принять его, появился в епископском дворце, огромном, мрачном, отделанном гранитом здании, лишь во вторник следующей недели. Назвавшись привратнику, он после короткого ожидания поднялся по широкой каменной лестнице, прошёл анфиладу просторных холодных комнат с потемневшими от времени картинами библейских сюжетов, развешанных по стенам, и, наконец, вошёл в крошечную келью, где едва хватало места на письменный стол и два кресла с высокими прямыми спинками. Дальнюю стену украшал одиноко висящий чёрный крест ордена доминиканцев.

Епископ поднялся из-за стола и крепко обнял Доминго.

— Я думал, мы уже никогда не увидимся, брат. Что привело тебя в этот город?

— У меня беспокойная душа, — ответил Доминго. — Я люблю путешествовать.

Епископ, одетый, как обычно, в рясу своего ордена, постарел. Морщины на лице стали глубже, а в глазах угас яростный огонь.

— Ты давно здесь, Доминго? — спросил епископ, предложив ему сесть.

— Неделю.

— Почему же ты не навестил меня раньше? С твоей стороны это, по меньшей мере, нелюбезно.

— Ты был очень занят в эти дни. Я видел тебя в торжественных процессиях и в соборе, в великую страстную пятницу и на пасху, во время представления.

— Я в ужасе от этих спектаклей, устраиваемых в доме Бога. В других городах Испании их показывают на площадях, и это можно лишь приветствовать, так как религиозные пьесы служат просвещению народа. Но Арагон цепляется за старые обычаи, и, несмотря на мои протесты, капитул настоял, чтобы пьесу показывали в соборе, как принято с незапамятных времён. Я присутствовал на представлении только потому, что этого требовало моё положение.

— Но пьеса соответствовала столь торжественному событию, дорогой Бласко. Я не услышал ни единого слова, которое могло бы оскорбить твоё благочестие.

Епископ нахмурился.

— Приехав сюда, я обнаружил чудовищную распущенность тех, кто своим поведением должен показывать пример верующим. Некоторые каноники не появлялись в городе много лет, священники жили в грехе, в монастырях не придерживались устава ордена, а инквизиция забыла о своём долге. Я решил прекратить эти безобразия, но встретил лишь ненависть, угрозы и сопротивление. Мне удалось восстановить некоторые нормы приличия, но я хотел, чтобы они вернулись на путь истинный из любви к Богу, а они выполняют мои требования из страха передо мной.

— Об этом говорят в городе, — кивнул Доминго. — Я слышал, что предпринимались попытки лишить тебя сана епископа.

— Как я был бы рад, если б одна из них удалась!

— Но, дорогой друг, не забывай, что народ любит и уважает тебя.

— Бедняги, если б они знали, как недостоин я их любви.

— Они чтят тебя за простоту в жизни и милосердие к бедным. Они слышали о чуде в Кастель Родригесе. Они смотрят на тебя как на святого, брат, и кто я такой, чтобы винить их за это.

— Не смейся надо мной, Доминго.

— Ах, дорогой друг, я слишком люблю тебя, чтобы позволить себе подобную вольность.

— И тем не менее иногда случается и такое, — слабо улыбнулся епископ. — За эти три года я часто вспоминал нашу последнюю встречу. Тогда я не придал особого значения твоим словам. Мне казалось, что ты говорил только ради того, чтобы позлить меня. Но в уединении этого дворца меня начали мучать сомнения. Я спрашивал себя, возможно ли, что мой брат, пекарь, скромно выполнявший свой долг, служил Богу лучше, чем я, посвятивший ему всю жизнь. Если это так, что бы ни говорили остальные, не я совершил чудо, но Мартин, — он пристально взглянул на Доминго. — Говори. Ради любви ко мне скажи мне правду.

— Что ты хочешь услышать от меня?

— Ты считал, что излечить бедняжку мог только мой брат. Ты уверен в этом и сейчас?

— Так же, как и прежде.

— Тогда почему, почему небо даровало мне знак, развеявший мои сомнения? Почему дева Мария произнесла слова, которые можно истолковать самым различным образом?

И так велико было его отчаяние, что вновь, как и три года назад, сердце Доминго дрогнуло. Он хотел утешить епископа, но не решался высказать свои мысли. Несгибаемый фанатизм дона Бласко и присущее ему чувство долга указывали на то, что епископ мог сообщить в Святую палату содержание разговора с другом, если, по его мнению, тот оскорбил церковь. А старый семинарист не испытывал желания стать мучеником за свои убеждения.

— С тобой трудно говорить открыто. Я опасаюсь, что оскорблю твоё благочестие.

— Говори, говори, — в голосе епископа слышалось нетерпение.

— В прошлый раз я обратил твоё внимание, что, к моему удивлению, люди склонны приписывать Богу всё, что угодно, кроме здравого смысла. Но ещё более удивительным является то обстоятельство, что они лишили его чувства, значение которого трудно переоценить. Я имею в виду чувство юмора.

Епископ вздрогнул, хотел что-то сказать, но промолчал.

— Я удивил тебя, брат? — с полной серьёзностью спросил Доминго, но его глаза хитро блеснули. — Смех — драгоценный дар, ниспосланный нам богом. Он облегчает нам жизнь в этом сложном мире и помогает терпеливо выносить удары судьбы. Почему бы не предположить, что он, посмеиваясь про себя, говорит загадками, чтобы потом с улыбкой наблюдать, как люди, неверно истолковав его слова и набив очередную шишку, учатся уму-разуму?

— Ты говоришь странные вещи, Доминго, но мне кажется, что истинный христианин не сможет найти ереси в твоих рассуждениях.

— Ты изменился, брат. Возможно ли, что ты стал терпимее?

Епископ ответил пронзительным взглядом, будто хотел понять истинный смысл вопроса Доминго, затем опустил глаза и, казалось, глубоко задумался. Наконец, он вновь взглянул на Доминго.

— Друг мой, я в растерянности. Я ни с кем не решался поговорить об этом, но, возможно, провидение послало тебя, чтобы я облегчил душу, ибо ты — единственный человек, кого я могу назвать своим другом… — Он помолчал. — Как епископ, я должен присутствовать на религиозных спектаклях, которые показывают в кафедральном соборе по праздникам. Кто-то сказал мне, что на этот раз пьеса посвящена Марии Магдалине. От меня требовалось присутствовать, но не смотреть на сцену. Отвлекшись от всего, я молился. Но душа моя не находила покоя. И неожиданно мою молитву прорезал крик, такой трогательный, такой призывный, что я не мог не прислушаться к происходящему. Тут я вспомнил, что идет спектакль. Игралась сцена, когда Мария Магдалина и Мария, мать Иакова, подошли к погребальному склепу, куда Иосиф из Аримафен положил тело Христа, и увидели, что камень, закрывавший вход, отброшен в сторону. Они вошли и обнаружили, что тело исчезло. Так, стоящими в полной растерянности, и застал их случайный путник, и Мария Магдалина рассказала ему, что она видела с другой Марией. И, так как он ничего не знал о происшедших ужасных событиях, она поведала путнику о пленении, суде и смерти сына Бога. Столь живым было это повествование, столь удачны подобранные слова и сладкозвучны стихи, что я не мог заставить себя не слушать.

Доминго, затаив дыхание, наклонился вперёд, ловя каждое слово дона Бласко.

— Ах, как же был прав наш великий император Карл, говоря, что лишь испанский язык достоин того, чтобы на нём обращались к Богу. Какое яростное негодование звучало в голосе актрисы, игравшей Магдалину, когда она рассказывала о предательстве Иуды, и такой неистовый гнев охватил многочисленных зрителей, что они выкрикивали проклятия изменнику. Так искренне дрожал её голос, такая неподдельная душевная боль слышалась в нём, когда речь шла о бичевании Христа, что люди вскрикивали от ужаса, а когда она стала описывать агонию Иисуса на кресте, они били себя в грудь и громко рыдали от горя. И её голос проник в моё сердце, и по моим щекам потекли слёзы. Душа моя затрепетала, как трепещет на ветру одинокий лист. Я чувствовал, что-то должно произойти, и меня охватил страх. Я взглянул на актрису, произносящую эти возвышенные и жестокие слова. Её красота потрясла меня. Не женщина стояла на сцене, не актриса, но небесный ангел. И когда я, как зачарованный, смотрел на неё, луч света пронзил тёмную ночь, в которой я блуждал столько лет. Он проник в моё сердце, и я застыл в блаженстве. Я умирал от боли и в то же время смеялся от счастья. И чувствовал, что душа моя отделилась от тела и воспарила ввысь. В тот незабываемый момент я прикоснулся к мудрости Бога и познал его тайны. Лишь добро осталось во мне, отринув всё зло. Не могу описать этого состояния. У меня нет слов, чтобы выразить, что я увидел и что познал. Я слился с богом и, слившись с ним, соединился со всем миром. — Епископ откинулся в кресле, и его лицо осветилось воспоминанием этого волнующего мгновения. — Суетные желания больше не проникали в душу. Я получил высшую награду, достижимую в этом мире. Теперь мне нечего желать и не к чему стремиться. Я отправил его величеству письмо, в котором смиренно прошу разрешить мне отказаться от дарованного мне духовного сана, чтобы я мог удалиться в монастырь и провести остаток дней в молитвах и благочестивых размышлениях. Тут Доминго не выдержал:

— Бласко, Бласко, Марию Магдалину играла моя племянница, Каталина Перес. Убежав из Кастель Родригеса, она присоединилась к труппе Алонсо Фуэнтеса.

От изумления глаза епископа широко раскрылись. И тут же на его губах заиграла улыбка.

— Вот уж действительно пути господни неисповедимы. Как странен его выбор тех, кто привел меня к цели! Через неё он жестоко ранил меня и через неё же и исцелил. Благословенна будет мать, родившая её, ибо в той божественной сцене её вдохновлял сам создатель. Я буду молиться за неё до последнего вздоха.

В этот момент в маленькую комнату вошел фра Антонио. Взглянув на Доминго и сделав вид, что не узнаёт его, секретарь наклонился к епископу и что-то прошептал ему на ухо. Тот тяжело вздохнул.

— Хорошо, я приму его, — и добавил, обращаясь к Доминго: — К сожалению, я вынужден просить тебя уйти, дорогой друг, но я с радостью увижу тебя вновь.

— Боюсь, этого не случится. Завтра утром я уезжаю в Кастель Родригес.

— Мне очень жаль.

Доминго преклонил колени, чтобы поцеловать руку епископа, но дон Бласко поднял его на ноги и крепко расцеловал в обе щёки.


Источник →

Опубликовано 15.05.2018 в 22:47

Комментарии

Показать предыдущие комментарии (показано %s из %s)
Показать новые комментарии