Юрий Ильинов предлагает Вам запомнить сайт «Славянская доктрина»
Вы хотите запомнить сайт «Славянская доктрина»?
Да Нет
×
Прогноз погоды

светское общение

Лиза из Ламбета. №8

развернуть

Лиза из Ламбета. №8

8

Воскресный утренний сон миссис Кемп всегда был несколько крепче и продолжительнее, чем сон субботний или, скажем, пятничный; иначе Лиза в то воскресенье вовсе бы не выспалась. Она проснулась, потерла глаза; постепенно вспомнила, и как ходила накануне в театр, и все остальное. Лиза вытянула ноги и испустила блаженный вздох. Сердце её переполнял восторг; она думала о Джиме, и по телу разливалась любовная истома. Она закрыла глаза и представила его тёплые губы; закинула руки, словно обнимая его за шею, словно приближая к себе; она почти ощущала, как колючая борода касается щёк, а сильные крепкие руки подобно тискам обхватили талию. Лиза улыбнулась и снова глубоко вздохнула; затем выпростала руки из ночной рубашки и принялась их рассматривать. До чего худенькие, просто пара косточек, ни мышц, ни жирка; и бледные, всё в сложном узоре набухших вен. Лиза не замечала, что кисти у неё огрубевшие, красные, в пальцы въелась грязь, а ногти обломаны, а то и обкусаны до мяса. Она поднялась с постели и стала глядеться в зеркало над каминной полкой. Воспользовалась пятерней как расческой, улыбнулась сама себе. Личико у неё было востренькое, зато щёчки свежие, бело-розовые, а глаза большие, тёмные, как и волосы. Лиза чувствовала себя ужасно счастливой.

Одеваться не хотелось; хотелось мечтать. Лиза кое-как собрала волосы в узел, набросила юбку прямо на ночную рубашку, села у окна и осмотрела комнату. Большая часть украшений интерьера, имевшихся в распоряжении миссис Кемп, концентрировалась на каминной полке. Основу композиции составляли груша, яблоко, ананас, гроздь винограда и полдюжины пухлых слив, искусно сделанные из воска и весьма популярные в середине этого славнейшего из царствований. Каждый плод был выкрашен в оттенки, предназначенные ему Природой — яблоко щеголяло красными боками, виноградины отливали иссиня-чёрным, листья цвета малахита придавали композиции законченность. Урожай покоился на подставке «под чёрное дерево», покрытой чёрным бархатом, от грязи же и пыли его защищал впечатляющий стеклянный колпак, отделанный красным плюшем. Лизе всегда доставляло удовольствие смотреть на эту композицию, вот и сейчас при виде ананаса у нее невольно потекли слюнки. Два конца полки уравновешивали два розовых кувшина, расписанных по фасаду голубенькими цветиками; вокруг горлышка готическими золочеными буквами шло пояснение: «Дружеский Подарок». Эти произведения относились к более поздней эпохе, впрочем, столь же не чуждой прекрасному. Промежутки были заполнены кувшинчиками и чайными парами — внутри позолота, снаружи городской вид, по окружности — «Клактон-он-Си в Сердце Носи», или «Вечно Помни Милый Нью-Ромни». Немалое количество этой сувенирной продукции успело разбиться, но было заботливо починено с помощью клея; и вообще, по мнению знатоков, керамика от трещинки-другой в цене не теряет. Ещё на каминной полке стояли портреты. С паспарту в бархатных рамках, порой украшенных ракушками, на Лизу смотрели неизвестные личности в старинной одежде, женщины в платьях с корсетами и тесными рукавами, с прямыми проборами в прямых волосах, с печатью суровости на лицах, с твердыми подбородками и узкими губами, с крохотными поросячьими глазками и в морщинах; мужчины, втиснутые в воскресные костюмы, окоченевшие в пристойных позах, каждый с длинными усами, бритыми подбородком и верхней губой и таким выражением, будто на плечах его неподъёмная, хоть и незримая ноша. Были здесь и два-три дагерротипа — крохотные фигурки в полный рост, в золоченых рамках. Ещё были снимки отца и матери миссис Кемп, а также помолвленных или только что обвенчанных пар — непременно дама сидит, джентльмен стоит, положив руку на спинку её стула, или джентльмен сидит, дама стоит, положив руку ему на плечо. Снимки эти стояли на каминной полке, висели над ней и на других стенах, а также над кроватью; всякий, оказавшийся в комнате, попадал в оцепление застывших в вечной неподвижности лиц, взятых анфас.

Фоном служили выцветшие от старости обои, в особо критических местах укреплённые цветными приложениями к рождественским выпускам газет. Привлекала внимание пронизанная патриотизмом картинка, изображающая солдата, который тряс руку поверженного товарища, а другою рукой бросал вызов банде арабов. Была здесь и «Спелая вишня» [11] , практически чёрная от старости и грязи; были два календаря, один с портретом маркиза Лорна [12] , изящно одетого красавца, предмета обожания миссис Кемп с самой кончины мистера Кемпа. На втором календаре имелся портрет Королевы, сделанный к Её юбилею и несколько потерявший в плане величия по причине усов, каковые в приступе непочтительности подрисовала углём наша Лиза.

Мебель составляли рукомойник и узкий комод, служивший также буфетом для кастрюль, сковородок и глиняных горшков, что не уместились на каминной решётке; подле кровати стояли два табурета да лампа. Больше в комнате не было ничего. Лиза все это оглядела и осталась вполне довольна; воткнула булавку в верхний угол благородного маркиза, дабы не допустить его падения, повертела фаянсовые сувениры и стала умываться. Затем оделась, поела хлеба с маслом, залпом выпила кружку холодного чаю и пошла на улицу.

Мальчишки, как всегда, играли в крикет. Лиза направилась прямо к ним.

— Я с вами.

— Валяй, Лиза! — раздалось полдюжины радостных голосов, а капитан команды добавил: — Ступай к фонарю, будешь подачи считать.

— Вот я тебе сейчас самому фонарь поставлю, — вскинулась Лиза. — Сам считай, а я буду отбивать. Иначе не играю.

— Ты и так всегда отбиваешь. Не все коту масленица, — заявил капитан, который не преминул воспользоваться своим положением и уже стоял в калитке.

— Или я буду отбивать, или играйте без меня, — отвечала Лиза.

— Эрни, так тебя и так, пусть она отбивает! — закричали двое-трое членов крикетной команды.

— Ладно, пусть. — Капитан нехотя протянул Лизе биту. — Всё равно долго не продержится. — И он отобрал мяч у прежнего подающего. Сомнения этому юному джентльмену были чужды в корне.

— Мяч за полем! — раздалось с дюжину голосов, когда мяч, не коснувшись Лизиной биты, приземлился на куртки, служившие калиткой. Капитан поспешил вернуть свою очередь, однако Лиза ни за что не отдавала биту.

— Первая подача не считается! — кричала она.

— Ты не говорила, что первая не считается! — возмутился капитан.

— Говорила! Я сказала, когда мяч полетел. Про себя.

— Ладно, пусть, — повторил капитан.

И тут Лиза увидела Тома среди зрителей и, поскольку в то утро была расположена к миру в целом, окликнула:

— Привет, Том! Давай с нами! Будешь подающим, а то здесь у одного руки не оттуда растут!

— Проворонила подачу, так теперь и злишься, — буркнул парнишка.

— Ты меня из игры не исключишь, не на ту напал. А первая подача всегда не в счёт, это уж правило такое.

Том подавал очень медленно и мягко, чтобы Лизе не приходилось делать лишних движений. Лиза вдобавок хорошо бегала, и скоро на её счету было двенадцать очков. Другие игроки стали выражать недовольство.

— Да он поддаётся всю дорогу! Он и не хочет её обыграть!

— Эй ты, все дело нам портишь!

— Плевать, — парировала Лиза. — У меня двенадцать очков — вам столько и не снилось. А теперь мне надоело, я сама из игры выхожу. Пошли, Том.

И они с Томом вышли из игры, а капитан наконец завладел битой. Крикет продолжался. Лиза прислонилась к стене, Том стоял напротив неё, сияющий, как новенький шиллинг.

— Слышь, Том, где прятался? Я тебя сто лет не видала.

— Я не прятался; я тут и был. И я тебя видел, хоть ты меня не замечала.

— Мог бы подойти, сказать «доброе утро». Кто тебе не давал?

— Не хотелось тебя неволить, Лиза.

— Нет, ну не дурак? Скажешь тоже — неволить!

— Я думал, тебе не по нраву, чтоб я на каждом шагу попадался. Вот я и обходил тебя стороной.

— По-твоему получается, я тебя видеть не могу! Думаешь, я бы поехала с тобой на пикник, если б ты мне не нравился?

Лиза отчаянно лукавила; но в то утро она была так счастлива, она весь мир обожала, и Том шел в комплекте. Она смотрела нежно, и до того довела парня, что у него комок к горлу подступил, и он слова вымолвить не мог.

Лиза взглянула на дом, где жил Джим, и увидела в дверях девушку примерно одних с собой лет; девушка показалась ей удивительно похожей на Джима.

— Слышь, Том, глянь-ка туда — это не Блейкстонов дочка вышла?

— Она самая.

— Пойду поболтаю с ней. — И Лиза бросила Тома и направилась к девушке.

— Ты Полли Блейкстон, верно?

— Верно! — отвечала Полли.

— Я так и подумала. Твой папа мне сказал: ты ведь мою дочку не знаешь, да? Не знаю, говорю, откуда мне знать. Ну, говорит он, коли встретишь её, нипочем не ошибешься. И правда, я не ошиблась.

— Мама говорит, я вся в папу, от неё ни крошечки не взяла. А папа говорит, слава Богу, а то, будь я на маму похожа, он бы с ней развёлся.

Обе засмеялись.

— А куда ты идёшь? — спросила Лиза, косясь на полоскательницу в руках Полли.

— За мороженым к обеду. Там, в конце улицы, у лоточника куплю. Папа сказал, вчера вечером ему подфартило, так что нынче у нас мороженое на сладкое.

— Можно с тобой?

— Конечно!

Они взялись за руки, словно дружили с пеёенок, и зашагали к Вестминстер-Бридж-роуд. По этой славной улице девушки шли, пока не добрались до ларька, где итальянец продавал нужный им товар; попробовали все сорта, сделали непростой выбор. Полли выложила шестипенсовик, и итальянец наполнил полоскательницу красно-белой субстанцией, с виду опасной для жизни.

На обратном пути Полли вдруг воскликнула:

— Папа идет!

Лизино сердце бешено забилось, щёки запылали; но сразу же ею овладел стыд, она опустила голову, уставилась в землю и пролепетала:

— Мне домой надо, мама хворает. Посмотрю, как у неё дела.

И прежде, чем Полли успела ответить, Лиза юркнула в свою дверь.

Дела у миссис Кемп были из рук вон плохи.

— А, явилась — не запылилась! Где тебя носило? — завела она, едва Лиза переступила порог.

— Что с тобой, мам?

— Что со мной? Нет, вы гляньте — она ещё спрашивает, что со мной! Да как у тебя язык поворачивается, мерзавка! Бросить больную мать, одну-одинёшеньку! Хороша дочь, нечего сказать!

— Да что случилось?

— Молчи, не смей раскрывать свой грязный рот! Мать одну оставила, когда ревматизма будто с цепи сорвалась, да ещё нервалгея в придачу! У меня всё утро нервалгея, голова трещит! Кажется, сейчас кости расколются да мозги вытекут. А она шляется незнамо где. Мать больная лежит, всякую минуту может Богу душу отдать, ждет её, паршивку, а она не идёт, чай матери не готовит. Пришлось самой встать кое-как, чаю сделать, это с такой-то нервалгеей! А если б пожар случился? Мать бы, больная, заживо сгорела, а этой мерзавке и нужды нет!

— Прости, мам. Я только на полчасика выскочила, не думала, что ты проснёшься. И огня, кстати, не оставила.

— Ах ты, неблагодарная! Вот я, когда девушкой была, я разве со своей матерью так обращалась? У тебя уважения к матери ни на грош, а ведь мать с тобой больше намучилась, чем с другими-то детьми, вместе взятыми! Как родила тебя, так будто крест на шею повесила; всю-то душу ты мне вымотала с тех пор. За что мне такое на старости лет, за какие прегрешения? Чтобы родная дочь больную мать оставила голодной смертью помирать да гореть заживо! — Тут миссис Кемп начала всхлипывать, и её жалобы потонули в её же слезах.

Сумерки сгустились до полной темноты; миссис Кемп, изнурённая страданиями, как физическими, так и душевными, давно спала. Лиза стала думать. Она думала о многих вещах; например, она не могла понять, почему нынче утром скрылась от Джима. «Дура набитая, вот кто я такая», — сказала себе Лиза.

Поистине, с прошлой ночи минуло лет сто, не меньше; Лизе казалось, то, что случилось, было очень-очень давно. Она не говорила с Джимом целый день, а ведь ей столько хотелось ему сказать. В надежде увидеть его Лиза подошла к окну и выглянула; но не заметила ни души. Она закрыла окно и села подле. Время бежало, Лиза ломала голову, появится Джим или не появится, спрашивала себя, думал ли он о ней столько, сколько она о нем. Постепенно мысли ее утратили четкость, словно туманом затянулись. Лиза стала клевать носом. Внезапно она вздрогнула, и не сразу сообразила, действительно ли слышала нечто, не приснилось ли ей. Она прислушалась, звук — три-четыре лёгких удара в раму — повторился. Лиза распахнула окно и прошептала:

— Джим?

— Я, — ответили из темноты. — Давай выходи.

Девушка захлопнула окно, скользнула в коридор, открыла дверь на улицу и едва успела её закрыть, потому что Джим, вломившись, сгрёб Лизу обеими ручищами и прижал к груди. Лиза страстно его поцеловала.

— Я знала, Джим, что ты нынче придёшь; мне что-то подсказывало, вот тут. — Лиза ткнула себя в сердце. — Только почему ты так долго?

— Не мог раньше — хотел, чтоб народ разошёлся по домам. Поцелуй меня! — И прижал губы к её ротику, и Лиза обмякла в его объятиях.

— Пошли пройдёмся, а, Лиза?

— Пошли! — Они говорили шёпотом. — Иди переулком, а я улицей.

— Ты права. — Джим ещё раз поцеловал Лизу и выскочил из парадного, а она закрыла за ним дверь.

Лиза вернулась в комнату за шляпой, затем прокралась в коридор, прислушалась, не идёт ли кто из соседей. Она еще решалась выскочить за дверь, когда послышался поворот ключа в замке, и едва успела отпрянуть, иначе её прибили бы дверью. На лестницу вышел сосед сверху.

— Эй, кто тут копошится?

— Мистер Ходжес! Как вы меня напугали! Я только выйти собралась. — Лиза густо покраснела; хорошо, что на лестнице было темно. — Доброй ночи, мистер Ходжес, — добавила Лиза и вышла.

Она пробиралась сторонкой, держась в тени домов, точно воровка; полисмен проводил её долгим подозрительным взглядом — не замышляет ли чего противозаконного? Лишь выйдя на дорогу, девушка смогла вдохнуть полной грудью. Джим прятался под деревом. Лиза бросилась ему на шею, они снова стали целоваться.


Источник →

Ключевые слова: Мебель, Нелли
Опубликовано 28.05.2018 в 22:13
Статистика 1
Показы: 1 Охват: 0 Прочтений: 0

Комментарии

Показать предыдущие комментарии (показано %s из %s)
Показать новые комментарии